ХОЧУ УВИДЕТЬ КАК БОГИ ПОДБРОСИЛИ МОНЕТУ
the arcana — julian devorak

● из-за таких, как он, вы отправляете своих дочерей в монастыри, а сыновей — служить Инквизиции, потому что этого человека не женщина родила, а отрыгнула Бездна — даже у пристанища грешных душ от Генриха случилось несварение;

● он, конечно, с Юга — все безбожные ублюдки родом оттуда. у графа Гарибальди предпочитают не спрашивать о сыне, словно само упоминание его имени бросает на главу семейства тень позора — или оставляет отпечаток первородного страха на его обычно суровом лице;

● когда очерняющие репутацию Дома новости приводят его милость в неистовство, мелкая тряска от злости превращается в дрожь испуга: Генрих кладёт руки ему на плечи и начинает речь о собственной вседозволенности с елейного «слушай сюда, внучок»;

● да, «внучок». граф Гарибальди — не его отец, а потомок, но они вынужденно меняются ролями ввиду весьма скованных границ мироздания. Генрих живёт почти 800 лет — ему приелось соответствие нормам приличия, служба обязанностям титула и долгу семьи;

● говорят, когда-то Генрих действительно основал Дом Гарибальди. Говорят, в его венах течёт старая кровь Пэйтонов. портретов прошлого не сохранилось, но за своими отпрысками сумасбродный рунный мастер не переставал приглядывать, хоть Оста и опротивела ему после захвата острова Завоевателем;

● когда-то у Генриха было два глаза и пышные рыжие кудри до плеч. своих детей он перестал считать где-то после первой отжитой сотни, но свой возлюбленный, рукотворный «Дом льна» не забывал никогда;

● удача всегда на его стороне. у графа действительно был младший сын, мальчика правда звали Генрих. Он правда был рыж, остронос и бледен, как первый снег. настоящий Генрих много лет провёл на обучении в другом королевстве — последний раз его видели на Дагорте юнцом;

● корабль, на котором Генрих должен был приплыть домой после стольких лет отсутствия, спасаясь от Пустоты, причалил к берегам Осты. с него сошёл не наследник графа Гарибальди, а его прародитель. Он представился именем мальчика, которого бросил умирать, но сдать его Инквизиции милорд не в силах — он боится;

● ради смеха, Генрих готов жениться — он даже присмотрел себе две очаровательные кандидатуры. например, многодетную мать Севера леди Титанию Аквилий («люблю смотреть на женщин снизу-вверх») — ради дипломатического хода, а как вы думали? в конце-концов, его фамилия «Гарибальди», а не «Абето». или на леди Амарантис («ты думала, что я тебе на найду, паучиха?») — негоже таким видным дамам носить траур и горевать. Генрих кое-что смыслит в веселье — поднаторел за 800 лет.

от автора:

¹. думаю, примесь крови Пэйтонов почти 800-летней давности не должна создать особых проблем, но я не мог отказать себе в удовольствии вписать этого персонажа в их антураж — как по мне, у них много цепляющих и не всеми оцененных черт;
^2. добро пожаловать в союз рыжих рунных мастеров, можно ещё записаться на линчевание к Bellathonis Leir после того, как Titania Aquilius сломает тебя пополам;
^3. с Vita Amarantis можно накурить интересных отношений, которые за сроком давности покрылись плесенью и начались задолго до желания сидеть ножка на ножку в её Башне. сейчас у Генриха и Виты положения весьма схожи;
^4. как давно Генрих основал Дом Гарибальди и положил начало его существованию, решать исключительно тебе. может это случилось, когда ему было уже далеко за сотню, но он однозначно уроженец Осты, которого всегда тянуло к своим корням. так сказать, приплыл, выслужился, создал и снова ушёл за хлебом;
^5. Дагорту нужен трикстер, chaotic evil, до которого юнцам-балагурам ещё расти и расти, потому что стыд и страх там умерли годам к 50 и больше не воскресли.

ХОЧУ УВИДЕТЬ СВИДЕТЕЛЬНИЦУ lord of the mysteries — trissy

Каллиопа помнит этот мир другим – тогда он уже не был юн, но всё ещё оставался молод. Многие называют те времена дикими и кровавыми, но ей Ларуд запомнился совсем иным. Воздух пах свободой. Боги были их помощникам, покровителями и карателями – силой, с которой считались; силой, в которую верили – и желали ответов на свои вопросы ровно также, как и страшились их.

С малых лет Каллиопе казалось, что она понимает сущее лучше прочих – чувствует его, словно новорождённый жеребёнок: ему несколько минут отроду, но слабое крошечное создание уже знает своё предназначение. Оно вскакивает на дрожащие ножки, понимает, что нужно делать. Каллиопа тоже понимала. Они с матушкой собирали гладкие камни на побережье – волны облизывали их ноги, словно толпа ласковых щенят. Под легкими в те далёкие годы не селилось ощущение вязкой тревоги. Им не приходилось озираться по сторонам в поисках слежки и досужих недобрых глаз. Мама говорила, что кровь имеет великую силу – особенно их кровь. Каллиопа кивала и запоминала символы на камнях, рисовала их на песке и наблюдала, как вода размывает начертания, лишает их всякого смысла.

Волна и песок – есть суть времени. Можно возводить высокие замки, строить великие империи и несокрушимые государства – время всё равно возьмёт своё. Каллиопа шла за ними – рядом или попятам. За теми, кто взял на себя смелость вершить историю, оставлять в хронике глубокий след, деяния и имена. Она помнит многих: тиранов и узурпаторов, блаженных и праведных, мучителей и мучеников. Она помнит тех, кого время давно унесло волной в бескрайнее и бездонное Небытие.

Впервые Калиопа ступила на Осту в годы завоеваний Кастора II. Уже тогда её называли летописцем великой войны – и свидетельницей легендарной победы. Честно говоря, ей было всё равно, сколько земель он сможет захватить, а тем более – беспрекословно подчинить себе. Она всего лишь писала, делала это слишком честно и достаточно виртуозно, чтобы попасть в число фавориток или сказочниц: большую часть трудов Каллиопе так и не позволили выпустить на широкую публику после окончания походов императора – называли их клеветой, порочащей честь легендарного объединителя. Людям не нравится истина, у них аллергия на правду и мелкая зудящая сыпь от достоверности. Им легче поверить в миф, придумать легенду – сделать что угодно, лишь бы не внимать уродствами реальности.

У неё было много имён. Некоторые из них ностальгически поглядывают на свою бывшую хозяйку с корешков исторических романов и эпопей – и далеко не всегда эти имена женские. Её слово сохраняли, берегли, переиздавали. Её слово – табуировали, порицали, находили сытной почвой для дискуссий в высшем учёном свете и передавали из уст в уста. Её слово не убить, как и память, но смерть идёт по пятам за всеми – даже за мастерами рун. Очевидцами прошлого и присяжными на Страшном суде настоящего.

● Каллиопа – муза эпической поэзии. В мире Дагорта – древний мастер рун, летописец. Я вижу её путь свидетеля истории достаточно размашистым: от первых неумелых стихов на исчезнувших ныне языках, где воспевалась жизнь народов – и где правда умело сплетена с чистым вымыслом; до серьёзных научных трудов, которые встают камнем достоверности поперёк горла у современных критиков истории;
● Имя можно спокойно поменять. Дагорт у нас стал маленьким филиалом Древней Греции, так что Каллиопа со своим именем не будет выбиваться из общего антуража, но этот пункт полностью заменяем, как и все детали её биографии;
● Оставляю на откуп будущему игроку и спасение Каллиопы от Пустоты на Осте – преследовала она какую-то цель, находилась здесь до катастрофы или ей просто повезло оказаться под куполом – решать исключительно тебе;
● Она может быть странствующим поэтом, коллекционером историй последнего очага человечества или учёной Мертвого корпуса в Коллегии исследователей. Так или иначе, её ремесло – это рассказать историю доступным слогом;
● Концептом можно вертеть, как захочется – это просто зарисовка, попытка привлечь к образу, который можно наполнить любыми деталями, подробностями или полностью изменить под себя с сохранением общей атмосферы и формы. Внешность тоже заменяема;
● Из людей искусства у нас есть Diego d-Arcourt, с которым можно оспорить несколько трудов его предков. Из старых мастеров - Vita Amarantis, Bellathonis Leir & Moghir Bertrand - так что игра без проблем найдётся.

F.A.Q. • внешности • гостевая

ХОЧУ УВИДЕТЬ ПРЕКРАСНУЮ ПРИНЦЕССУ

— Чаще они имитируют вопли животных, но порой люди слышат доносящуюся их шахт человеческую речь: их жён, мужей, детей и родителей. Голоса эти звучат столь правдоподобно, что несчастные теряются. От зова близких нелегко отвернуться, даже если знаешь, что те никак не могут оказаться так глубоко в горах. Поэтому и спасаются только те, кто сразу же бросается прочь.

— Так значит и мне нужно бежать?

— Ну что вы, маленькая леди, — старая леди Фельт улыбается, — Мы ведь не на севере. Сомневаюсь, что вам когда-нибудь придётся повстречать этих чудовищ.

Она не морщится, когда леди Фельт слегка неаккуратно забирает её волосы в высокую причёску. Эта маленькая, незначительная боль почти неощутима. Она смотрит в бездонную гладь зеркала, но едва ли видит перед собой хоть что-то.

— Но ведь почти никакой разницы нет, — говорит она отсутствующим тоном, заставляя леди Фельт остановиться, — Мне тоже немало нашёптывают голоса. Звучат они, конечно, не как голоса моих матери и отца, но эти люди изъясняются их словами. Они хотят извлечь из моего положения пользу, высушить до дна или оставить ни с чем. Так ли сильно они отличаются от северных чудовищ из твоих рассказов?

— Вы обвиняете кого-то конкретного, маленькая леди?

К сожалению — к её сожалению — она уже не та маленькая леди, жизнь которой беззаботно проста. Она чувствует себя оленем, которого с псами-гончими гонят на окраину леса, чтобы забить копьями и стрелами.

— Нет, — отвечает она и леди Фельт тут же возвращается к своей работе, — Должно быть, я просто устала.

Перрайн. Её имя находят созвучным с «пираньями» — разновидностью рыб, обитающих в тропиках далеко на юге Ларуда. Но так или иначе все соглашаются, что сходство ограничивается лишь звучанием, потому что у неё нет ни острых зубьев, способных рвать плоть, ни желания делать это. Её рыжеватые волосы переливаются на солнце расплавленной медью и измельчённым кармином, а по ночам, когда луна вплетает в них свой тусклый свет — благородным багрянцем. Или неразбавленным дёгтем, когда в своих объятиях её прячет густой сумрак.

Перрайн находят в глубинах королевской библиотеки, на изящных резных балконах, там где открывается вид на море. Она предпочитает одиночество, хотя порой её видят в окружении фрейлин. Ей неинтересны разговоры о прекрасных юношах, благородных рыцарях и завидных женихах, потому что она прекрасно знает в лицо всех те, кому её хотят отдать и всех тех, кому она отдалась бы сама, будь её воля, чтобы укрепить своё шаткое положение при дворе.

Чтобы оттянуть хоть немного неизбежное падение в бездну.