Вся эта авантюра сызначала кажется до паскудного бессмысленной. Отыскать иголку-человечка в стоге сена-мира нередко представлялось малопосильной задачей даже с полноценно функционирующей инфраструктурой городов, сейчас же, когда сено сгнило и пропиталось вонью разложения, всякий поиск выступал, скорее, эдакой психологической уловкой, нежели настоящей целью. Забавным самообман, искусственной поддержкой чего-то между четвёртым ребром и стволом пистолета - кажется, это когда-то называлось честью. Кэс не верит, что удастся, даже в глубине души, даже где-то на периферии ощущения, даже бессознательно. Принимает, да отпустить всё никак не получается.

Срывается нервно, не даёт себе возможности переосмыслить, передумать, одуматься. Объясняется с Дианой впервые удивительно открыто, и голос звучит ещё более выцветшим, чем обычно. Говорит, что вернётся, не успеют и глазом моргнуть - вон, Спенсер даже не заметит, - а самой-то почти безразлично.
***
Вечером здесь удивительно тихо. Вместе с рождением нового мира переродилась и сама тишина: она впитала в себя краски густые, чёрносмородиновые, маслянисто-скользкие. Стала вязкой, уши не ласкает, а словно залепляет размякшей жвачкой, той дешёвой, которая, если не выплюнуть после трёх минут, превращается в склизкий полуразложившийся древесный воск. Временами тишина всё ещё кажется оглушительной. Она падает в колодец, набухает гнилостно и лопается, едва коснись. Бьёт по ушам, и надтреснутое ожидание шумов города, ставших некогда естественными для слуха, давит ещё сильнее. Тишина сейчас молчит совсем по-другому, по-новому. Таится в тенях, стелется у самых ног с низким рычанием, шуршит окоченелыми ступнями, взрыкивает.
И замолкает.

Кэс подкручивает линзы сиротливо висящего на шнурке прицела. В спадающей на разрушенный мир темноте вырываются нечёткие силуэты низких домов, ловят слабые отблески, перебрасывают те на едва серебрящиеся на крышах флюгеры и тают. Ходячих на виду нет, но сама темнота ними дышит, и Кэс это чувствует. Спускает ноги за край смотровой вышки рейнджеров, да только на беспечного подростка давно не походит. Опускает прицел и, прикладываясь затылком к шершавой деревянной балке, устало прикрывает глаза. Сколько она блуждает тут, как приросшая к линзам, тщится, силится разглядеть в них хоть что-то знакомое. Не осталось знакомого, нет такого больше.
Приподнимается на ладонях, почти что готовая себя на нижнюю платформу сбросить и отправиться к лестнице, да отблеск слабый ловит. Иллюзорно, на периферии, как игра света с собственным воображением. Задерживается, выпрямляется, прикладывается вновь к прицелу. Подстраивает расстояние, скользит по темнеющим крышам в диагональ, вверх - ничего, только алюминиевый флюгер едва-едва покручивается - ещё выше и на север. Слизывает взглядом, свернувшимся в точку, сереющие стены. Облезшая вывеска обещает только лучшую выпечку, если явиться в... нет, не видно, во сколько. За полчаса до апокалипсиса, скорее всего.
Что же, кажется, она опоздала. Съезжает ещё дальше почти что бесцельно, со дня в окрестностях не нашла ничего, в ночи - того паче. Всматривается в кружок, щурит левым глазом, словно прощается. И замирает. Что-то отблескивает едва различимо у самого края деформированной, будто от бомбёжки, крыши старого кирпичного дома. Мастерская какая была? Тот не зазывает на хлебобулочные, только щерится пятнами пустых окон, не дышит уже почти. Безликий. Сутулый. А по охвостию изувеченной крыши сереет в подступающей темноте усталый металл, так похожий на надломленное крыло.
Дома ведь не умеют летать.

Кэс смотрит словно ослепшим глазом на пятно обманчиво-знакомое, едет в сторону, пока не упирается в едва различимую эмблему. Глупую такую, с быком в бандане, а ноздри - это дуло двустволки. "Бешеные быки", - говорит в сознании полузабытый хриплый голос и смеётся.