Гарри снова бормочет свои странности, обращаясь то к рису с овощами и мясом, который довольно ловко разворачивает, что явно свидетельствует о многочисленности его предыдущих подобных трапез, то к самому себе, то к Киму. Учитывая, насколько редко тот ужинает хоть в чьей-то компании, это, пожалуй, приятно. Не потому, что Кицураги одиноко, а потому что за последние дни он так привык к этому негромкому (а временами и вполне громкому) голосу рядом. Он, этот голос, пока не стал необходимостью, но вот привычкой — да. Чем-то вроде ритуальной ежевечерней сигареты, которую лейтенант сегодня тоже ещё не превратил в дым вместе с остатками дня.
Он так спешил, чтобы сейчас неторопливо достать сбоку от риса притаившиеся в фольге две пластиковых вилки с короткими зубчиками, и отдать одну напарнику.

— Да, пожалуй, нам стоит поторопиться с ужином, — заключает Ким в ответ, пока что игнорируя заявление о чьих-то чужих носах. Возможно, потому что, на его слегка подпорченный дождём взгляд, этот странный уличный аппендикс, в котором только и есть, что этот фонарь со скамьей, да небольшое пространство у входа в дом, абсолютно безлюден. Остальные дома повернуты сюда стенами без подъездов, с маленькими оконцами. Словно они отвернулись от этого своего тёмного и мрачного собрата.
— Многое кажется странным, когда происходит впервые, — говорит Ким то, что в другое время просто молча записал бы. Но в такую погоду он не хочет рисковать промочить блокнот; ему приходилось пару раз просушивать его после целого дня в промозглом Мартинезе, но тогда это неприятное занятие хотя бы было обосновано работой. И всё же, ему дискомфортно думать и оценивать ситуацию вслух.

Тем не менее, лейтенант старается сделать это: ухватывать суть, связывать факты друг с другом, даже и столь разрозненные. Он ещё раз оглядывает маленький каменный двор, в который приехал. В такой обстановке можно стать параноиком, даже не находясь в тяжелой морально ситуации. Достаточно этого постоянного и тянущего одиночества, и едва различимых шорохов большой дороги, по которой по рельсам, которые Кицураги пересекал по пути сюда, время от времени наверняка таскается трамвай. В это время, конечно, и этого редкого звона нет.
Шелест дождя и шелест фольги такие тихие и равномерные, что Ким с облегчением выдыхает, когда Гарри продолжает говорить, даже взявшись за еду. Кицураги следует его примеру, аккуратно выхватывая рис с одного угла контейнера.
— Да, я помню что-то про кладбищенские испарения, кажется, так, — он напрягает память, сетуя, что слишком торопился, — Думаю, после ужина нам всё-таки придется взглянуть на... масштаб катастрофы.

А потом Дю Буа, согласившись с этим, говорит вещь, от которой короткие волоски на затылке Кима встают дыбом.
— Кто велел? — вот оно. Слово, сказанное как имя некоего существа. Хотя важнее другое, конечно. Кицураги протягивает теперь уже левую руку и снова сжимает плечо напарника, чтобы обратить его внимание на себя.
— Я не буду оценивать тебя по тому, что увижу, — лаконично сообщает он, не поднимая банальную тему работы; сколько ужасных мест преступлений и притонов он успел посетить в жизни... Если Гарри считает, что это ужасно, значит, там будет ужасно. Не тот неловкий трёхдневный бардак, что царил в снятом номере. Вся эта многолетняя грязь, которую тот выбросил из своей головы вместе с памятью, а из жизни не смог.
— Я приехал помочь, а не оценивать, — заканчивает свою мысль Ким, а затем возвращается к еде.