Роман на самом деле не собирался жаловаться: день был в целом неплохой. Он помнил, каким иногда возвращался со смены в «Макс-Так» отец: абсолютно пустым, бессильным, равнодушным ко всему, что его окружало. Он подолгу принимал душ, смывая кровь, пока вода не остывала, и потом едва впихивал в себя кусок синт-мяса или прочей дряни, которая лежала в холодильнике. Натуральное мясо, редкое и дорогое, было в основном для Романа, потому что из-за синтетики у него сильно поднимался сахар. Вся еда для него имела вкус картона, поэтому он попросил перестать пытаться его порадовать; только алкоголь иногда заходил — пиво, которое варила сама Герти с восьмого этажа (по сути, страшная бормотуха-ерш: спирт да солод), но оно отрубало сознание Эвери до невменоза. Ночи, когда отец лежал пьяный, Роман помнил особенно хорошо, потому что тогда он думал: в какого Бога могли верить все в мире религиозные фанатики? В того, который отбирал всё, включая душу?

Цена свободы Романа была равно потере воли его отца, и он это сознавал. Ночь, когда Эвери с облегчением вышиб себе мозги, подарила его сыну кошмары и бронхоспазм, который не давал ему дышать почти минуту. Лёгкие — неплохие импланты от корейской фирмы «Толь-пхан» (как можно было назвать фирму «Скрижалью»?!) — были действительно отличными, но они изнашивались очень быстро. Роман прекрасно сознавал, что ему придётся скоро их поменять, но после смерти отца на него насели кредиторы, которые прятались всё то время, пока защитник был рядом. Они знали: младший Мэддокс никогда не смог бы себя защитить так, как мог сделать это его отец. Правда, плавление синапсисов напомнило им о том, что у него была кибердека и боевые скрипты, — папа правда был предусмотрительным мерзавцем. Он же нашёл лазейку, чтобы Роман попал в чёртов «Травма-Тип», куда дорога, в общем-то, таким, как он, была заказана. Взгляды, которыми его после одаривал Томас Грейвс, каждый чёртов раз напоминали ему о том, что он был там не на своём месте.

Честно, он даже думал, что его брали не лёгкие вызовы потому, что доверить что-то более сложное боялись. Роман не мог их винить, но и принять такое отношение — тоже. Он пережил одиннадцать лет в университете Найт-Сити, где не особенно жаловали стипендиатов, он выжил в их Мегабашне, когда там устроилась компашка Микса Стилла, следующего по заветам проповедника Джастина Бауэрса, которого в своё время называли Отцом висельников. После того как в доме нашли четверых повешенных в ряд — какое дерьмовое вышло число! — Роман понял, что его дом больше не был безопасным местом, но другого у него не было.

Сидя в ави в этот раз, экипированный по самые уши, он тяжело следил взглядом за движениями Грейвса. Тот был правда впечатляющим: и рипером, и мужчиной. Мэддокс умел ценить секс, когда видел его, но острые взгляды и жёсткие комментарии иногда действительно ранили его. Он не был настолько сломанным, чтобы глотать их, даже не взяв ещё ни разу в рот, но ему приходилось себя одёргивать: Томас Грейвс был старшим, он повидал больше него, он имел право на зрелую злость. Даже если она приносила боль, с которой ему пока было трудно смириться. Но в этот раз инструктаж был действительно жёсткий: группа, которая должна была заняться этим делом была подбита, что явно не радовало босса, и на вылет выбираться пришлось уже им.

После блондинки, Элизы Шуду, которая начала икать после «Перле» (кто, блядь, покупает бутылку за пять тысяч эдди, выпивает бокал и выливает в бассейн? зачем?), испугалась и вызвала «Травму», он думал, что его ничего не могло удивить. Там ему даже в целом подходить к ней не нужно было, поэтому он постоял в сторонке, недалеко от ави. Пока стоял и отслеживал обстановку, к нему подошёл явно нетрезвый мужчина, чьё лицо было полностью серебряным, и, сладко улыбаясь, предложил «кокос и отсос». Роман не стал уточнять, кто кому стал бы сосать, а стоящий рядом напарник, мужчина постарше, его спугнул, вызвав расстроенную гримасу. То, с каким выражением Грейвс глянул на него уже в салоне ави, напомнило Мэддоксу, как на него смотрела его первая учительница в школе: «Что, опять ты?» Каждый чёртов день.

Сердечный приступ у местного рантье закончился разводом этого рантье с мужем, потому что сердце стало шалить, когда мужик взгромоздился на любовницу (зачем ему женщина была нужна?) и не выдержал оргазма (при стимуляции простаты — вопросы тот же: блядь, зачем?!). Роман открыло было рот, чтобы обсудить, но его опять прервали взглядом, и он обидчиво поджал губы: казалось, глаза Грейвса могли зажигать костры, особенно из бедного Мэддокса. А потом им пришло перенаправление в Пасифику — он ненавидел Пасифику, спасибо! — где грабили казино в отеле, который находился недалеко от «Гранд империал молл». Роман терпеть не мог «Гранд империал молл», потому что однажды отец там получил такого звонаря, что чуть не выблевал внутренности.

Перед приземлением — на самом деле, все двадцать минут лёта туда, — его дрессировали. Грейвс надел бы на него бейби-поводок, если бы форма им позволяла, наверное, потому что всё, что Роман слышал за фоновым «нельзя, нельзя, нельзя»: «Пиздец тебе, если рванёшь не туда». И, конечно, же он не совсем послушался, потому что боссу была нужна помощь, а рядом был только он, зелёный и с инсулиновой помпой, которую ему хватило мозгов прицепить  не на руку, а на бок.

Потом всё было невероятно быстро: взрыв рядом запустил с десяток осколков, один из которых неплохо так вспорол правую руку Романа,  пройдя даже через крепкий форменный костюм.
— Блядь, — он выдохнул сквозь зубы, ожидая, что ему сейчас велят не материться. Но им было не до этого, слава богу.
Хорошо, что ему удалось перехватить управление турелью и отправить её в сторону умника, который взорвал стену, но легче им от этого не стало. Нужно было выбираться на хрен оттуда, на коне или под конём. Семантика.