У Ви постоянно болела голова: тупая боль начиналась от висков, от восстановленной глазницы, чтобы угнездиться глубоко внутри, пульсируя и распространяясь всё дальше. К этому добавлялась злость на Вика, который ничего не мог сделать, — только жалостливо смотрел на него и повторял это «малыш». А что ему от этой ласки, если он должен был скоро умереть? Таблетки... таблетки блокировали этого человека, и удавалось поспать несколько часов без шума. Но сон был мучителен, тошнотворен, страшен — он всё время видел окровавленную рубашку Джеки, чувствовал его холодные руки... Думал, что он умирал, и не мог даже оплакать его, потому что нужно было спасаться самому.
Первые пару дней ему было трудно думать даже о Джеки, хотя Мисти держала его в курсе: тревожное ранение, было пролито достаточно много крови. Уэллс спасся только чудом. Возможно, если Ви бы отправил его не к Вику, а к маме Уэллс, Джеки бы погиб. Но стоило представить, как Гваделупа увидела бы сына, единственно оставшегося... И он понял, что не мог поступить так ни с ней, ни с Джеки.

Они совершили ошибку, доверившись ДеШону, и теперь оба расплачивались за это. Ви — умирал. Джеки... Единственной радостью служило то, что ублюдка убили, пусть и сделал это прихвостень всей этой корпоратской ублюдочной семейки, Горо Такемура, лицо которого Винсент смутно видел, лёжа на кушетке в клинике Вика. В нос забивалась вонь подвала, хотя Вектор и старался держать его в чистоте, но сделать с местным амбре хоть что-нибудь было невозможно. Ви помнил, как они с Валери, ещё с Беннетами, некоторое время жили в поселении в Мохаве, где туалетами служили дырки в полу, — и запахи там были очень близки. Или просто, после того как ему раздробили лицо, Винсент ощущал всё острее: Виктор почти полностью восстановил ему лицо, даже поставив лицевую пластину с нервами. Страшно было представлять, сколько это стило, но док отмахнулся.
Ви спросил его: «Тебе не жалко ставить вот это всё, включая новые Кироси, человеку, который скоро умрёт?» И впервые увидел, как Вектор разозлился на него. Это была честная злость, и он принял ее как факт.

Было охуенно страшно.
Не потому, что мир вокруг сбоил, не потому, что внутри что-то хрипело и булькало, нет.
Просто Ви больше не ощущал себя самого собой: Джонни Сильвернхенд медленно заполнял его всем собой.
Злой до рвоты, готовый рвать и метать, он ненавидел всех.

Нужно было сообщить Валери. Вик обещал помочь достать ей новые лёгкие, хорошие и добротные импланты, через Травму, и Винсент это ценил: прошлое Вика было загадкой, но каждый из них знал, что всё было плохо.
Но настолько ли было плохо, как было сейчас у Ви?
Самым хреновым было, что Джеки пока не знал, что он умирал. Что часовая бомба в его голове должна была скоро рвануть, не оставив ничего — ни плохого, ни хорошего.
Только ошмётки.

Винсент не знал, что ему нужно было делать, а энграмма не шла с ним на контакт. С ним вообще можно было говорить? Вздох вырвался рваный и испуганный: он никогда не был героем, поэтому он правда боялся.
Сигарета обожгла пальцы. Он всё ещё не зашёл в «Эль койоте кохо», хотя стоял у выхода уже минут пятнадцать. На самом деле, ему некого было винить, кроме себя.
Ви ведь знал, что Джеки плохо разбирался в людях, что его идея с ДеШоном пахла хером, но Уэллс так гордился своим успехом, так мечтал о высшей лиге, что он поддался. Были мысли, что друг мог найти кого-то другого, чтобы пойти на дело, настолько ему это было нужно и важно, а Винсент... он не мог этого допустить.
Дурак влюблённый. Сколько он сотворил безумств, лишь бы Джеки был счастлив? Наверное, главная из них — выжил после ранения в лицо.

Двери распахнулись, и на улицу вывалился Пепе, возмущённый и рычащий: видимо, Синтия снова сделала очередную операцию. Как в неё только влезали все те импланты, которые она совала?..
Впрочем, не ему было судить. Он поставил клинки богомола, хотя и не слишком качественные, поюзанные и снятые с трупа, но теперь он и вовсе был машиной в кожаной обёртке.

— Ви?! — возглас Пепе был полон восторга и, нужно признаться, неверия. — Carajo, Ви, ты живой! Мама Уэллс говорила, конечно, но мы слышали, что ты... ну, хорошо по морде получил.
Объяснять, что случилось какое-то на хуй никому не нужное чудо, Ви не захотел. Пепе был хорошим человеком, хоть и наивным до опиздения (ну кто ещё мог бы довериться Кирку?!).
— Херня случается, — криво улыбнулся. — Как... как Джеки? Только честно, потому что ты его знаешь: у него всегда всё заебись.
Пепе пожал плечами, враз нахмурившись.
— Ну, ему продырявили брюхо, он потерял кучу крови, которую заменили то ли плазмой, то ли ещё какой-то хуйнёй. Гваделупа подняла такой хай, что даже «Валентино» высунули носы и сам Падре. Сейчас вроде норм, но грустный он...
Никто из них не знал, что их обвиняли в убийстве старика Арасаки... Им повезло, что камеры не сохранили запись. Но их искали, и Ви боялся, что однажды их всё-таки найдут.
И тогда им будет пизда.
— Пойду я... Хочу выпить. Привет Синтии, — он махнул рукой, потому что на самом деле говорить с Пепе резко расхотелось. — Береги её.

В баре было тихо — только испанская музыка негромко звучала. Днём почти всегда было пусто, и это было на руку. Мамы Уэллс видно не было, и Винсент выдохнул.
Сначала он хотел поговорить с Джеки. Они даже толком не могли переписываться, потому что коммуникация у Ви сбоила первые дни. Сейчас оставалось только дождаться. Можно было, конечно, поискать Джеки в его гараже, но отчего-то не хотелось нарушать пространство сейчас.

Поэтому Ви принялся ждать. Пыхтеть.
Ненавидеть то, что с ним стало, на фоне людей, которые жили без демона в голове.